...Вскоре народ пошел, помещения наполнялись, и Кеша счел необходимым воспользоваться услугой местного массажиста, но тут его опять постигла неудача. Он, выйдя в прихожую, с рекламного плаката на стене набрал номер специалиста по восстановлению тела (тут только по индивидуальному вызову). В телефоне очень долго звучали длинные гудки, а назойливость Листозадову, как известно, не к лицу, и он прервал вызов.
Телефон
Вернувшись в раздевалку, Кеша зачем‑то бросил телефон на общем столе и пошел париться. Время своего отсутствия не замерял, но когда вернулся, встретил сидящего на лавке плешивого деда, неторопливо наливающего из термосочка чай. Тот как‑то укоризненно поглядывал в сторону Иннокентия, вроде как бы пыжась: сказать, не сказать…
Старичок этот, с лысоватым темечком, оглядевшись вокруг и как бы обращаясь ко всему сидящему рядом обществу (а они были в этот момент в комнате вдвоем с Кешей), назидательно стал выговаривать ему о том, что «телефон его, непутевого, оставленный на столе, беспрерывно и надоедливо зундел, трезвонил долго и нудно, мешая добрым людям спокойно отдыхать».
– Нам это было неприятно, – звучно прихлебнув чаю, сообщил старик, – слушать звонки твоего аппарата…
Кеша догадался, что это проснулся массажист, увидел пропущенный и пытался в эти минуты к нему тщетно дозвониться.
– Так это же массажист! – сообщил, как бы оправдывая себя, Листозадов дядьке с посадочной площадкой на голове, будто того это очень интересовало.
Он, наверно, подумал про себя, что «кудрявый» сейчас скажет:
– Ну, тогда другое дело… раз массажист до тебя не может дозвониться. Массаж, это, парень, святое…
Но дедушка продолжал ворчать о чем‑то своем, наболевшем:
– Говорю ж вам, нам очень мучительно и противно было наблюдать за вашим телефонным злодеем…
И Кеша вдруг, вспылив, пошел в наступление!
– Так, это… Что ж вы мне не сообщили! Я же в парилке был! Могли б крикнуть…
И вообще, то, что звонит, это еще ничего, а вот когда вы, старики, орете по телефону на весь трамвай или автобус о своих стариковских недомогах, тогда действительно мало удовольствия другим пассажирам это доставляет…
И опять, будто кто за язык его дернул… ляпнул:
– Может, мне это из издательства позвонили?! Я журналист банный! Специально прилетел из столицы про вашу баню репортаж написать…
И, как говорят в народе, куй железо пока горячо, сунул свою визитку деду прямо под нос.
"Мы знаем, кто вы!"
Старче, блеснув теменем, примолк, осознавая свою излишнюю придирчивость по отношению к незнакомцу.
Осмысливал, как бы сгладить неловкую ситуацию… может, действительно, из «Аргументов и Фактов» тому звонили, а возможно, и из самой «Правды»! Может, важный вопрос, а он поможет журналисту в поисках инфы…
Наконец‑то дед, держа в руке Кешину визитку, якобы осознал ошибочный наезд на репортера и, как бы виновато, вымолвил:
– Так вот, если бы мы, то есть я, не стал говорить про телефон, разве мы бы познакомились с вами? Теперь вот мы знаем, кто вы!
Кто мы, кто вы, Кеша в итоге так и не понял, но тут вошел посетитель, довольно неуклюжий паренек в расцвете сил и возраста. По нему было заметно, что без опыта в банном этикете, а потому придирчивый старец, узрев новую жертву, немедленно переключился на нее.
Придира
– Вот вы! Гражданин… – начал банный сноб.
– Вы что, не знаете, для чего решетчатая подставка на полу у кабинки лежит? С улицы вы приходите с грязными подошвами ботинок, потому, снимая обувь, аккуратно переодеваетесь в тапочки, стоя на нем голыми ногами. Так?
А вы наступаете на него ими, вон они какие у вас грязные, обутки‑то! Смотрите, весь трап в следах от ног ваших…
Парень этот, как только что, оправдываясь, мычал сам Иннокентий, начал интеллигентно излагать – мол, нечаянно я, не знал, извините.
Лысому, видимо, в родной баньке нравилось поучать неизвестных, прибывших невесть откель соотечественников, как себя надо вести, приводя их в некое смятение… то есть в стыд, теряя при этом свое лицо пред восседающим у стола с чашкой чая голым банным мудрецом с висящими из-под него причиндалами.
Кеше стало ясно: дедуля тут уж плешь проел и себе, и всем остальным своими наставлениями.
Надо думать, делать ему совсем больше нечего… Не исключено и то, что дома бабка так же вяжется с правилами, как надо себя вести, только уже к нему самому, а тут он вымещает на других…
Через эти строки Иннокентию Павловичу хотелось бы передать свой наказ старейшине народной бани – неприлично быть одетым в трусах или еще в чем‑либо в парилке или мыльне, это ясно, но и не подобает также сидеть обнаженным за столом в комнате отдыха...