Однажды, едва прилетев в Сочи и разместившись в гостинице, Палыч соизволил в первую очередь пойти… Итак, забежав за веником к тете Люде на второй этаж центрального сочинского рынка и прихватив там зеленого друга, он помчался вниз по лестнице, сшибая по пути зазевавшихся туристов, а заодно и своих коллег-барыг.
Гриша
Пробегая по лестнице, он нос с носом столкнулся.... Не то слово, лучше напишем: Кешин нос врезался в шнобель его закадычного друга Гриши Долбоносова, с коим они не раз вместе ходили по баням Москвы!
–Ты!? – вытаращив глаза, заорал пораженный Иннокентий, потирая ушибленное лицо, в которое воткнулся клюв приятеля. От последнего вдобавок пахнуло ароматом местной чачи.
–Ты чего тут делаешь? Какими судьбами?! Вот так встреча… мать… итить…
– Кто… я? – вопросом на вопрос, едва шевеля языком, заикаясь, то есть икая, только и смог выговорить, похоже, хорошо клюнутый Гриша.
– Нет, вот он! – Кеша показал на рукой на усатого грузина, стоявшего у прилавка с установленной на нем соковыжималкой для гранатов. Последние горкой лежали рядом, а из-под полы костюма иностранца торчали бутылки с какими-то напитками.
– Мы… здесь с женой… отдыхаем… Ик! А вот ты как сюда попал? По… чему… ты не в бане?
– Здрасьте вам! Спросил тоже… Я вот сегодня прилетел, а ты когда сюда прибыл? Мог бы и сообщить.
– Да вот уж неделя как… Вот вишь, моя Фрося с торгашками фрукты пробует абхазские. Еще чего-то там ихнее же… А я, пока она занята, чачи попробовал вот у этого горца, крепка зараза, самогоном воняет… Я, друг ты мой, уже весь исчесался! В баню хочу, мочи нет! В отеле сауна, зайдешь в нее, так будто в духовке окорочком себя ощущаешь. Никакого кайфа, еще и вокруг все одетые сидят, что бабы, что мужики, пластиком воняет, ведь все в синтетику одеты. Ей-богу! Отдыхать у моря хорошо, а в бане все равно лучше!
– Ну так и пошли в баню-то… Видишь, у меня веник есть, непорочный, то есть еще пока не опробованный на спинах.
– Да ну тебя..! Какие тут бани… Выдумаешь тоже! Который раз сюда приезжаю, одни сауны да хамамы наблюдаю. Где это ты здесь бани-то видел?
– Как где? Вот тут недалеко, за углом, есть баня! Номер первый имеет в названии! Он же и последний.
– Неужели есть? А не свистишь? Ты меня знаешь, я хоть сейчас. Вот только если Ефросинья отпустит, она у меня за главного. Бдит за каждым шагом, за каждой выпитой кружкой пива. Влево-вправо – расстрел! Перебор – расстрел! Недосмотрел что-либо – расстрел! В общем, под каблуком я, Кеша… – сказал Ефимыч и пьяно зарыдал, это начала свою работу выпитая другом многоградусная настойка. Пожадничал, со всего маху засадил в себя стакан, похоже, без закуси, да на жаре.
Ефросинья Петровна
Вдруг Иннокентия Павловича ударило! То есть его ударили по спине чем-то тяжелым! Он, падая, ухватился за нос продолжающего плакать пьяного Гриши Долбоносова, и оба повалились на пол. Падая, Иннокентий успел заметить, кто на него напал. Это была Гришина супруга Ефросинья Долбоносова, толстенькая мадам небольшого росточка, он и ранее от нее не раз получал по загривку. В руках она держала две сумки и, глядя на Кешу, громко, на всю ивановскую, то есть сочинский центральный рынок, взревела, как труба парохода, отправляющегося с морского причала:
– Это ты, Листозадов! Опять моего Гришу напоил! Веник зачем? Поди, в баню с собой отправляешь!!! Он оттуда на карачках приползает каждую неделю, весь «упаренный» в стельку! Сам туда иди! Пьянь такая! – И она повторным ударом обрушила сумку на своего муженька. – Когда успели, ведь на пять минут всего его оставила!
Кешина спина заныла от попадания по ней чего-то неспелого. Скорее всего, это были недозревшие яблоки, потому как если бы это были груши или мандарины, или еще чего садово-огородное, то удар набитой сумкой не оказался бы таким чувствительным…
– Ефросинья Петровна! Какая неожиданная встреча! Вы, похоже, яблоки незрелые приобрели… больно уж твердые…
– Ну вот откуда ты тут-то на нашу голову свалился?! – возвела Долбоносова сумки куда-то вверх, к потолку, видимо, обращаясь к тому, кто там, на небесах.
– Кто тебе сообщил, что мы тут? Прилетел, голубь сизокрылый! Ждали! Нажрались уже оба в пять минут! – повторила она, глядя сидевшего на полу Григория, который с пьяных шар разглядывал Кешин только что купленный веник, валявшийся здесь же, и, возможно, представлял себе, как они им будут париться. Хлесь-хлесь! Нет, это не веник. Это жена Гриши колотила его по спине уже ладошкой.
Иннокентий поднялся, стыдливо оглянулся по сторонам, покраснел. Естественно, к ним со всех сторон подсовывал свои щупальца присутствующий на мини-спектакле народ, преимущественно родом из солнечной Абхазии и с ближайших гор. Мужики, хотя и были без кинжалов и папах, зато все поголовно с усами и бородами. Бабы же, хоть и не имели усов, то есть растительности на лице, но выглядели не лучше, благодаря рыночному одеянию (мы знаем, какому) все как на подбор толстые и некрасивые. Годы противостояния с покупателем из разных мест приучили их не особо наряжаться и прихорашиваться, потому как того больше интересуют цены на товар, состоявший преимущественно из плодово-ягодных культур и овощей, чем физиономии продающих его им местных красавиц.
Отряхнувшись, он от полученного шока еле-еле пробормотал:
– Я это, шел тут мимо… дай, думаю, зайду за веником… а тут вы, Ефросинья Петровна, с Гришей! Я, наверно, пойду подобру-поздорову… Не пил я с ним, только что встретились…
Он хотел сказать, что только тут Гришу увидел... но, вспомнив, кто из них двоих главнее, упомянул почему-то вначале хозяйку, а уж затем ее мужа. Видимо, главенство женщины, ее своеобразная харизма, несмотря на маленький рост, с испугом были осознаны и им.
– Я и понятия не имел, что вы тоже тут, – чуть осмелев, продолжил он оправдываться перед грозной женой друга, а заодно и внимательно слушающими очевидцами процесса встречи старых знакомых. – Не пил я с ним… – И он с укоризной посмотрел на Гришу, как бы осуждая его за нехороший поступок, хотя в душе был бы не против пропустить при такой встрече по рюмашке, но не здесь, на людях, а где-нибудь в бане на посошок, опосля всех процедур.
– Поговори мне еще, поговори… Я вот сейчас твоей позвоню! Спрошу, что это ты тут один в Сочи на рынке делаешь, в такое время. Любовницу завел из баб местных! Признавайся, паршивец!
– Каких это баб вы имеете в виду, Ефросинья Петровна? Вот этих? - он указал взглядом на разношерстных торговок, окружающих компанию «друзей».
– Я прилетел не один, с женой, между прочим!
– А почему ты тут один шастаешь? Да еще и с веником? Почему без нее?! – хитро прищурившись, вопрошала мадам Долбоносова.
– Она в бассейне или СПА делает себе, а базар этот ей на фиг не нужен! Чего она тут забыла? – намекая на разницу в менталитете, которая отличает городских жительниц от колхозниц, подчеркнуто ехидно заметил наш слегка побитый яблоками герой, подумывая: пора валить отсюда, ибо ситуация накалена, а виновник драмы, похоже, сегодня именно он, Кеша.
Если сейчас начнутся, не дай Бог (при этой пугающей его мысли в душе он перекрестился) воспоминания о прошлом или былых Кешиных послебанных приключениях, допустим, вместе с тем же Григорием, по совместительству являющимся мужем Ефросиньи, а сейчас мирно храпящим на полу, уткнув свой вытянутый вперед нюхательный инструмент в Кешин веник, лежащий под его головой... Увидев, как у тетки Фроси поднимается рука а вместе с ней и сумка, схватив портфель и выдернув веник, да так, что Ефимыч громко сматерился, ибо голова его, вернее, огромный нос, похожий на орлиный клюв, лязгнул в тот момент об пол, Иннокентий ринулся на выход. Вдогонку ему доносились нехорошие высказывания о его сущности и вообще обо всем, что касается его дружбы с Гришей. Была ненароком упомянута и баня.