…Итак, уже заранее горячо обожаемый им водила встал на другой стороне
улицы, хотя и без дураков было понятно: вызов сделан с вокзала, от стоянки
такси. Кеша бегом, озираясь и шарахаясь встречных и поперечных машин, пересек
дорогу и, залезая в автомобиль, слегка пожурил водилу, на что тот парировал
явно не в первый раз произносимыми словами:
Типа, мол, ты сам дурак! Пень ты этакий, неотесанный! Точку надо
ставить, где стоишь!
«Доброго человека» было уже не остановить… Кстати, Палыч долго потом искал в программе эту точку, но так и не нашел.
И тут начались глубокие и высоко доходчивые до уха стенания…
Передавать словами долго и нудно, но именно так
таксист всю дорогу пытался урезонить несчастного пассажира, выкладывая всю
правду и матку о собачьей извозчичьей жизни.
Что в этот момент думал Листозадов Иннокентий о
фирме и о ее представителе в лице Тупоголовченко Алексея Алексеевича на желтом Хендае под
номером К304ВР 797 (между прочим, московским), можно даже не догадываться.
Извечная классика: предельно ясно, кто у нас всех умнее! Они, естественно, а
мы, пассажиры – никто, и называть нас надо
«никак». И, как бы между прочим, водитель сообщил оплеванному пассажиру, что
приехал он сюда с Нижнего Тагила, подзаработать. Получается, бомбила с Нижнего
Тагила на машине с московскими номерами везет в Ярославле Кешу в баню…
Издревле известно: лучшая защита – это нападение. И многоуважаемый
таксист не преминул этим воспользоваться. Оказывается, виноват-то во всем, в
первую очередь, Кеша. Во вторую – программа, установленная фирмой в его
навигационных устройствах.
Страдания таксиста Леши нарастали ежесекундно, а пострадавший немедленно
превратился в обвиняемого, причем исключительно во всех грехах водителя и его
именитой фирмы.
Он будто свалился тому сегодня как снег на голову, ибо жена не дала, а
чего не дала, Кеша не понял. И вот уже преимущественно односторонний диалог
норовил самопроизвольно превратиться в грандиозный скандал, да что там, в любую
секунду могла вспыхнуть отчаянная драка…
Отъехав метров эдак на триста, Тупоголовченко не своим голосом завопил,
громогласно страша пассажира, начавшего на всякий случай прикрываться пакетом с
потрепанным веником.
Он напрямую, безо всяких обиняков, начал
высказывать Листозадову претензии по поводу того, чего тот не совершал: «Ты,
гад очкастый, всем портишь баллы, и я тебя вычислил!» Кроме того, наседал на
него с таким давлением, что атмосферное позавидует, заставляя Кешу принять всю
вину от случившегося на себя. Шофер все
порывался набрать службу поддержки, но на телефоне не оказалось денег. И
он, размахивая телефоном, как светящимся фонарем в концертном зале во время
выступления, орал:
– Все вы такие! Двуногие существа пешеходные! Да
на вас клейма ставить уже негде!
Кеша начал подумывать, а не выпрыгнуть ли ему
где-нибудь, желательно на светофоре, когда Тупоголовченко притормозит.
В это мгновение таксист дошел уже почти до
ручки, разговаривая не с пассажиром, сидящим позади него, а с самим собой или с
кем-то, сидящим у него над головой. Он сообщал кому-то там наверху следующее…
Хотя вернее будет так. Подняв руки и взор к
потолку автомобиля, он сообщил тому, кто сидит у него на крыше, – и скорее
всего, это был желтый нахлобучник с
шашечками, – что у него, Алексея Алексеевича, самые лучшие баллы по
обслуживанию, а вот этот тип в очках, с
наглой рожей, хочет ему напакостить и их понизить.
Он ставил в вину Палычу, что его, Алексея,
правильного и честного бомбилу, нельзя обижать, ибо его уже жизнь обидела.
Он постоянно обращался к Богу или, того ближе, к
спутникам Глонасс, после западных санкций не направляющим ни людей, ни ракеты в
верном направлении!
Оказывается, в спутнике этом должен был сидеть
Кеша Листозадов, указывая пути праведные таким вот доверчивым людям тяжкой
профессии, как везущий его в данный момент барыга Тупоголовченко.
А ведь он добропорядочный таксист, с очень
высоким рейтингом! Такие на дороге не валяются! А вот клиенты, типа Кеши, что
сидит позади него и ухмыляется, все и портят.
А Леше будет потом страшно обидно и больно от
такой гадкой несправедливости со стороны попавшегося под его утренний провоз
пассажира.
В итоге приезжий был, если сказать мягко, не
совсем рад такому гостеприимству. Внутри себя Палыч, в душе изначально
нацеленный на поход в парилку, костерил и себя
самого, и ворчащего гражданина за рулем, а заодно и фирму,
предоставляющую ему такую медвежью услугу.
Туда ж, в «костерню», пошел и город, который он
ненароком решил посетить. Бани он ругать
не собирался, а прошелся по ним как бы боком, слегка задев стены, два раза
вспомнив про сорняк хрен, что растет у забора. Вспомнил блины и оладьи. Назвал
кого-то долбо…бом с ушами. Единственная разница с горланящей прокладкой, той,
что находилась в данный момент между рулем и сиденьем, заключалась в том, что
все это Кеша мыслил не вслух, а тихо сам с собою.
Он сидел и молчал, прижавшись к спинке сиденья,
с веником в руках, в ожидании скорейшего прибытия к выбранной им первой для
посещения рабоче-крестьянской Тверицкой бане. Он нисколько не возражал нервно
везущему его по зимним дорогам Ярославля упырю.
В конце концов Листозадов не выдержал и задал
водителю только один вопрос:
– Ты что, теперь будешь до вечера возмущаться?
А потом, не выслушивая долгий ответ, подумал про
себя: хочешь не хочешь, а придется осветить этот эпизод в книге о посещении
старинного поволжского города, о чем не преминул сказать прямо, без какого-либо
комплекса неловкости, везущему его до места высадки человеку.
– Я литератор, и этот случай опишу в своей книге про бани, как все происходило на самом деле.