Иннокентий Павлович поведет изложение своего рассказа о посещении Лефортовской бани с применением терминов морского заковыристого языка, взятых из различных флотских источников. Сленга озер, морей и океанов, рек, речушек и дождевых луж он не ведает, а острые словечки, относящиеся к теме, вставил в рассказ по самонадеянности.
Бак
...Друзья поднялись по трапу до площадки третьего этажа. Там, замурованный в стену, их встретил гипсовый Кобзон — в неизменном своем, только гипсовом, парике и с бабочкой на шее.
Бюст известного певца почему-то был ознаменован советским флагом, но Кеше показалось, что красный цвет стоило бы немного разбавить синим. Поприветствовав солиста застоялой эпохи взмахом веника, приятели открыли люк Лефортовского судна…
Хотя называть его таковым не следует, но ведь морская тематика требует! То была обычная дубовая дверь с наклеенной на нее бумажкой формата А4 и надписью от руки «Общая баня». Нет, не общественная, которую пропагандирует в своих рассказах наш повествователь, а именно общая.
То есть: «Заходите все — и мужики, и бабы, рабочие и колхозницы, моряки и морячки, и даже те, радужных цветов, кого сейчас так „любят“ в америках-европах!».
Но мы себе такого позволить не можем! Наши бани общественные, и у нас две палубы: мужская и женская.
Когда мы, поднявшись на судно, переступили порог комингса отсека-предбанника (в сказе назовем его морским обозначением «бак»), то тут же, немедленно, баковый, он же кассир-официант и матрос в одном лице, предложил снять обувь и переобуться в тапки.
Все как дома: тут же, у люка при входе, на плечиках общей вешалки, мы и заякорились, сняв с себя бушлаты. Из-за этого вход-выход выглядит так: повсюду разношерстная одежда. Сверху бескозырки и фуражки пришедших попариться судаков, снизу разбросанная под лавочкой обувь. Нечто подобное Кешаня наблюдал еще в юности, посещая совдеповские спортзалы и школьные уроки физкультуры…
Швартовка
Приятелям не терпелось побыстрее попасть в святая святых — парильное отделение корвета… Шустро лавируя по скулам коридора, друзья обнаружили за перегородкой крохотную каюту со шкафчиками для легкой одежды и белья, предназначенными для пассажиров корабля.
Пришвартовавшись в малом отсеке, товарищи наспех скинули одежду, кое-как запихали ее в ячейки-рундуки, и закрыли дверцу на ключ, придавливая плечом — иначе не закроешь, выпирает, пытаясь вывалиться обратно.
Обмотались парусиной — по-морскому, камлотами или люстринами, в просторечье — простынями, если называть вещи своими именами. Но мы на корабле, поэтому, маневрируя по закоулочным отсекам, бежим под душ, а уж потом — греться.
Иннокентий опять повторяет для тех посетителей, кто думает только о себе и чье воспитание не позволяет понять элементарных вещей: перед заходом в парилки надо бы сполоснуть накопившуюся на теле за неделю потную «накипь».
Ведь очень неприятно смотреть на вновь приходящих в бани людей, которые раздеваются и сразу, минуя душевые, заносят целый шлейф дурных запахов от своего давно не мытого тела туда, где люди дышат свежим целебным паром.
Люди, будьте чистоплотнее! Не забывайте приличия и устоявшиеся традиции русской общественной бани!
Чуток дегтя на борт
Обычно в других банных эссе про парилку Иннокентий сообщает не сразу, но в этом очерке начнет именно с нее.
По правде сказать, парильщик — расписной матрос Леха, 1998 года рождения, как указано на его правой ноге, — приготовил пар не хуже, чем в других заведениях (каких — без разницы, других, и все).
Но в процессе готовки он драил палубу без особой страсти, а так себе, тяп-ляп.
Здесь, в Лефортовских, данный персонаж необыкновенно ленив. А ведь по всем флотским определениям банщик — лоцман здешней парилки.
Неверно было бы назвать его обыкновенным матросом, да и прибегал-то он откуда-то с кормы, туда же потом и уходил. Наверное, у него там своя каюта, а может, ошивается где-нибудь на гарсунке, попивая чай с ромом вприкуску, или еще с кем-либо…
Сделав пар, лоцман вскричал ожидающим за люками каюты жаждущим прогреться:
— Полундра! Аврал! Свистать всех наверх!
Рынды для того, чтобы бить склянки на заход в жаркий кубрик, Кеша нигде не приметил. Возможно, она висит где-то в потайном месте, но тогда зачем было свистать? Веслом размахивать моряк также не стал, а, молча накидав с обреза несколько чумичек (черпаков), оставил всех лежать в дрейфе, плотно задраил за собой броняху и, лавируя, потабанил на выход.
"Сушите весла!"
Кеша с другом улеглись на самых верхних банках жаркого кубрика, где неторопливо воспринимали благость текущего события.
Возникло приятное ощущение комфорта: нет жесткости, пар мягкий и более ласковый к телу, чем у других. Стоит заметить, что дело было вечером, при небольшом скоплении пассажиров судна. Среди них виднелись и бески матросов. Тех, что в этот час не на вахте…
Конечно, если бы лоцман шквалисто делал еще и пассаты, то, возможно, ощущения были бы совсем другими. Народ сидел молча, немного, правда, пыхтел, поохивал, но в целом спокойно вдыхал ароматы травы и морского воздуха.
Тишину нарушил кто-то не свой, пришлый, до того тихо сидевший где-то там, на нижнем ярусе.
Дело было так: с печки что-то брякнуло… Потом кто-то тяжко вздохнул, по всей видимости, опасаясь высокой кавитации или заполучив ее сполна, и, как ошпаренный, выскочил из каюты.
Почти сразу же друзья услышали, как внизу некто из пассажиров, а может, это был юнга-чистяк, раздраил раскаленный люк печи и будто специально, никого не спросясь, второпях пошвырял туда, причем как попало, штук десять чумичек, затем шустро задраил его обратно и удалился восвояси.
Со всех углов народ начал громко роптать и возмущаться.
Кто-то из находящихся на верхнем ярусе заорал:
— Полундра! Сушите весла! Сарынь на кичку!
При этих словах толпа ринулась вниз, на выход…
Почти все мгновенно повыпрыгивали из жаркого кубрика. Некоторые прямо с бортов бросались в воду (в бассейн)!
А один из выскочивших залез в стоявшую внизу деревянную лохань с ледяной водой и, рванув на себе тельняшку (в данном случае простыню), проорал:
— Жить без моря не могу!
На дрейфе
Попарившись и вдоволь накупавшись в огромном бассейне — том, что занимает большую часть помывочного отсека, приятели пошли в кают-компанию передохнуть и чего-нибудь заказать из «поесть-попить». Заморить морячка (опять закралась опечатка), то есть червячка, он хотел сказать…
А возможно, сострил в надежде, что бывалые поймут.
Они заняли освободившийся бак, присели на банки, выбрав из хорошего, морской направленности меню, питье и блюда. Огляделись вокруг.
В кают-компании по всем уголкам и даже на ее корме отдыхали люди: проголодавшись после процедур, они заслуженно угощались блюдами от кока-повара. Сам же камбуз находился где-то на нижней палубе, а может быть, даже в трюме, досконально этот момент товарищи выяснять не стали.
Но стюард бегал за едой куда-то вниз: в трюм или кабельгат, а здесь, на палубе, продавали только напитки и мелкую снедь…
Народу в кают-компании уже было так много, что баков и бочек не хватало, и тогда сноровистые матросы пристроили кое-где небольшие банки, чтобы люди не стояли почем зря. Помог и корабельный баталер, вытащив из рундуков шлюпочные пайолы.
Тот, что только что орал про море, без которого ему не жить, нахлебавшись рому, теперь валялся в спокойной дреме с мелодичным храпом, уложив свое тело аккурат возле гальюна. По всему, его сегодня сильно укачало…
Об интерьере
Посередине по корпусу судна находится кают-компания, внутри расположено строение, всем видом напоминающее деревянный баркас петровского времени, которое по периметру огибает двухсторонняя, высотой в рост юнги годков так четырнадцати, стойка бара. Полы уложены плиткой, причем вокруг шканцев — голубой, примерно на два фута, а далее по всей палубе уже идет кафель коричневого цвета.
Тот фальшборт, что обращен к отдыхающим, завален различными подносами, кружками, бутылками, вяленой рыбой и прочей едой. Над ним, как штурвал, высится стойка пивного крана. Обратная же его сторона по борту является кассой для прибывающих и убывающих на судно пассажиров. Там же, напротив, рядом со входом — те самые незабываемые гардеробные вешалки. Обшивка кают-компании имеет вид вполне подобающий: все каюты, включая стойку бармена, отделаны рангоутным деревом, особо обращают на себя внимание вертикальные витые дубовые балясины (планширь), поддерживающие навес с освещением рубки старшего стюарда.
Приятели сразу обратили внимание на палубный трап в углу кают-компании, который на самом верху обрывался. А ведь, возможно, первоначально он вел в твиндек или полуют, но ныне концом своим на самом подъеме уперся в перегородку, на которую облокотился спасательный круг.
Ничего примечательного в этом не было, разве только то, что ступеньки сплошь были усеяны банными атрибутами, которые люди здесь позабывали, как правило, уходя укачавшимися от принятых процедур. Более всего, конечно, оставалось различного вида голиков (веников) вперемешку с другими сухими растениями.
Рядом с трапом расположен гальюн, в котором на всю переборку над унитазом, видимо, для украшения интерьера, пришпандорена картина с изображенными на ней тремя веселыми девицами с открытыми (то ли от восторга, то ли от удивления увиденным) ртами. Скорее всего, дизайн этого заведения — придумка старпома или гальюнщика. Капитан вряд ли пользуется им, так как имеет свой — где-нибудь у себя в каюте, рядом с мостиком.
Все же по картинкам стало понятно — хомячков здесь нет...