Однажды давно… (относительно давно) Кеша встретил
женщину, и его сердце затрепетало.
Она, опять она!
Вот те раз?! Что за интриги? Если исходить из того, что персонаж
придуманный, то есть не совсем взаправдашний, то и женщина, которую он
встретил, и не раз и не однажды, не могла оставить его равнодушным и
безучастным.
– Здравствуйте
Анна Сергеевна! Давненько не виделись… С марта месяца сего года, правда, в
другом месте. В Астрахани как раз это было, я к вам тогда еще прилип!
– То не я,
Кеша, была там. Хотя как сказать? Много нас, дам с собачками, теперь, много…
И она загадочно посмотрела на банного героя, с которым и романа-то не соорудить. Все по
баням, да по баням шатается. На хрен надо такого в любовнички! Плешь ведь,
наверно, проест, взахлеб рассказывая, где побывал и как там парился!
Что правда, то правда, будто прочитав думы дамочки, отвечал не
менее мысленно и Иннокентий. С Анной-то он уже давно знаком, и ему было
неважно, где он ее на этот раз встретил: он знал, что та все равно с ним в баню
не пойдет, сославшись на то, будто место, где установлена, не может покидать. В
Астрахани ли, иль в Хабаровске, Ялте, Липецке, Южно-Сахалинске, Мурманске,
Пензе, Минске и Могилеве, Одинцово, Раменском,
или вот тут, в Серпухове, опять! Конечно, отговорка слабенькая, ведь,
как говорят: с милым хоть на край света! А разве Кеша наш не милый? Бросьте
веник в него, кто так не считает!
Ну а поговорить с подругой, так это завсегда… Более никаких
намеков, однажды уже обжегся, в Астрахани, то есть прилип, а уже потом!
«Шел бы ты…»
Так и стояли, лупясь друг на друга, и косточек у него не было в
этот раз, для пса. Откуда ему было знать, что вновь встретит свою давнюю
подружку?
Она тоже в этот момент подумала, мол: «Мог бы и косточек мопсу моему прихватить в
подарок, да и мне цветочки б не помешали». Опять, наверно, пришел в баню звать, вон она,
Ворошиловская-то, в двух шагах, а там и так и сяк парятся.
Кеша задумчиво посмотрел на тетку в шляпке, размышляя также о
предстоящем появлении в Ворошиловской бане. Заблудившись среди своих мыслей и
уже теряя интерес к бронзовой особе, произнес:
– Ты это…
Анна Сергеевна! Не серчай! Шел тут мимо в баню, гляжу, стоишь. В другой раз
цветы и кости! Все как положено! Я человек слова!
– Одно только
не понял, где это и так и сяк? Ты про что? Мы это… – сняв кепи, почесал он вспотевшую от жары
макушку.
– Мы не
такие!!! Мы ничего этакого не признаем… чего там ты имела в виду!
– Ничего я,
Кеша, не имела в виду! В бане той, куда ты идешь, есть отделения мужские и
семейные, где семьей парятся, то есть одетые.
– Как это
одетые? Не знаю я такого вида, под веник
или опахало! Вот если с лопатой или кайлом, то запросто, там можно и одетым
париться, при рытье, допустим, канавы.
– Знаешь что,
Кеша?
– Что, Аня?
– Шел бы ты в
баню!
И, надув губки, дама отвернулась, показывая прилипчивому
Листозадову, что разговор окончен.
Палыч еще раз посмотрел на пса, хотел было погладить, но
вспомнил, что без косточки не получится это сделать, можно и без пальца
остаться перед парением.
Два Палыча
Щелкнул снимок, развернулся и побежал через дорогу, ибо
банька-то была всего в двух шагах от монумента.
Ну не два, приврал, метров двадцать, не больше. Кстати, сам Антон
Павлович тоже недалече расположился на скамейке, с задумчивым видом наблюдая за
дамой, собакой и примкнувшим к ним, покинувшим минуту назад это неразлучное
сообщество Кешей.
Так вот, наш исследователь повернул сначала не в бани, а по другую сторону дороги, где писатель сидел на миниатюрной скамейке, вытянув вперед ноги.
Маленький какой-то, подумал Иннокентий Павлович, подойдя поближе
и разглядывая Антона Павловича вблизи.
– Сам ты
маленький! –
почудилось ему в ответ.
– Я имею в
виду, скульпторы сделали вас таким маленьким! Я ничего против вашего роста не
имею. Как говорится, мал золотник да дорог! – первое, что взбрело в голову Иннокентию.
Затем он взобрался на пьедестал и сел рядом с Чеховым на
свободное место скамейки, а тот, повернувшись к нему, спросил:
– Это кто еще
золотник? Ты кого это, Палыч, золотником тут назвал?
– Я, Палыч,
про веник… Мне показалось, что вы про веник что-то сказали… – тут же выкрутился уже
Иннокентий Палыч.
– Хлестаться
таким маленьким, но пушистым, говорю, удобнее, – прокричал Кеша в ухо Чехову.
– Не ори! Не
глухой я! Ты что-то про скульпторов говорил, басурман этакий, веником бы тя
отшлепать, все к моим девочкам пристаешь. Ведь сказали же они тебе не раз: ни в
какую баню не пойдут они с тобой! Где поставили, там пусть и стоят. Вот когда
сам будешь такой, стоять возле какой-нибудь баньки, узнаешь, каково тут со
всеми обниматься!
И еще! Что ты все
время крутишься возле них? Глазенками масляными своими дырявишь?
– Понимаем мы
друг друга, – как-то
помявшись: говорить - не говорить правду, промямлил Кеша.
А затем взял и брякнул прям с ходу и опять не подумавши:
– Если
откровенно, то влюблены они все в меня!
Такой наглости Антон
Палыч стерпеть не мог! И подталкивая в спину рукой, прогоняя Кешу от себя,
проорал:
– Пошел в
баню, стервец!
– Ну я пошел,
– согласился с
Чеховым Палыч-младший, слезая с памятника на уложенную красиво плитку вокруг
монумента.
– Ну иди, иди…
– уже миролюбиво
сообщил Палыч-старший, глядя куда-то далече, то ли на свою подопечную, держащую
на поводке кобеля… то ли еще куда…
– До скорой
встречи… в Ялту, слышал, собираешься? Там вот и поговорим, если доведется.
(Дело было 31 мая 2025 года, перед поездкой Листозадова в Крым. - Авт.)
– Тоненький
какой-то оказался писатель… –
пробурчал, уходя, Листозадов.
– Зато ты
толстый… блин! –
услышал он язвительный вердикт от памятника. Посмотрим еще, каким тебя наделают, на китайца
похожего, они же уже изготовили.
– Вот и поговорили, – бубнил Палыч-младший себе под нос, подходя к дверям бани по имени Ворошиловские.