Раздевшись, по устоявшейся давней привычке Кеша сразу же после душевой направился в парилку греться. Но стоило открыть дверь в помещение, где люди парятся, как из глубины темницы завопили:
– Закрывай дверь, мать твою за ногу… етить..!
Уши в трубочку...
А едва он все же попал вовнутрь парилки, в которой на тот момент находилось около пятнадцати-двадцати достопочтенных людей преклонного возраста, как у него сразу же, странно и самопроизвольно, начали сворачиваться в трубочку уши.
Нет, не от крепкого пара, а от потока похабных отчаянных выражений, несущихся почти ото всех сидящих на полках мужиков.
Хула эта предназначалась парилке, где они сейчас находились, и тем, кто ее создал в подобном исполнении! Вот такую: пи… пи… пи-пи, непутевую (на их компетентный взгляд) и очень холодную, опять неслось "пи-пи-пи…"
Кеша попытался заткнуть уши листьями от веника, аккуратно ощипывая его, чтобы не испортить первоначального вида, и так не очень‑то приглядного (вспомним, что веник был куплен по случаю у корифано Дзи). Закупоривая свой от природы немалый слуховой аппарат, он выбирал листочки помягче, дабы не навредить органам, запихивая их туда вместо берушей. Такое лучше не слышать и не видеть.
Но галдеж, визг и ругань продолжали пробиваться к нему сквозь ветки и листья! Особенно в этом усердствовал худой чернявенький парень лет семидесяти, из породы гуранов.
Из его чрева извергалась целая тирада отнюдь не нормативной лексики: он словно покрывал пространство пластами этой брани, как оратор Кургинян, поворачивая голову то налево, то направо. Товарищ ругающийся настаивал на том, что им, бывшим труженикам, пожалели электричества. Что они экономят на них, бывших трудящихся читинских СМУ Госстроя СССР! Кто были эти они, экономящие электричество, мужик не озвучивал, но догадаться было не сложно. И кого он имел в виду под другой стороной – их, то есть народную оголенную на данную минуту массу старых трудяг кайла и лопаты. Если вкратце, то эти были очень обижены на тех! Кеша предположил, что те, о которых шла речь, скорее всего об этом даже не догадывались, или в ус совсем не дули…
Забулдыгин
То же повторилось и в другой раз, когда Листозадов вознамерился вновь посетить место сбора древних читинцев социального дня. Стоило ему открыть двери каморки, пытаясь протиснуться вглубь, в уши опять полились те же высказывания! Тот самый азиатского типа скуластый дяденька, по всему видать, главный здешний «руганюк», прытко спрыгнул с полки и, не закрывая рта, успевал проклинать все и всех. Он мчался на выход и далее опять все к той же распорядительнице, единственной здесь представительнице (если не считать кассира) организации, оказывающей банные услуги.
То ли он собрался клянчить у банщицы пар, то ли опять понесло его за недостающими киловаттами!
По пути чернявый чуть было не сшиб входящего на прогрев Палыча.
Если бы Кеша в тот момент попался бранящемуся под ноги, а не сбоку, то он, наверное, схлопотал бы еще больше, как говорится, от пяток до макушки, не очень приятных для воспитанного человека некрасивых и оскорбительных определений. Мол, кто он такой, и куда ему нужно идти.
Если вкратце, то борец за справедливость Забулдыгин, от лица всего сообщества, собравшегося в заведении в этот утренний час и уплатившего баснословные суммы порядка девяноста рублей за входные билеты, вместо пара получил в ответ большую дулю!
Сквернослов собрал все листья, веники и слова в одну кучу. Он крыл матом Бога, мать, парилку, а заодно губернатора с его командой и еще кого‑то! Кеша недослышал: больше не доверяя листьям, он успел воткнуть в уши в качестве заглушек оба своих указательных пальца.
Выскакивая, «матюгальник» хлопнул на прощанье дверью, да так, что она чуть не слетела с щеколд и не унеслась напрочь следом за уходящим прочь.
Оставшиеся на полках не отставали от своего лидера и зачинателя действий, и кричали собрату вдогонку:
– Давай, Федул, выдай им там …ить-ить-ить, по самое не хочу!
И, продолжая возмущаться, кто на что был горазд, изыскивали в своем словарном запасе наиболее изощренные ругательные формы, как бы соревнуясь между собой в изяществе этих найденных в закромах мозга фраз и заметно пытаясь перещеголять классика нецензурных выражений Ивана Семеновича Баркова (1732–1768).
Укор от земляка
– Престарелые дураки! – вытащив палец вначале из одного, а затем и второго уха, обратился Иннокентий к ничем не прикрытому народу.
– Дожили до седин, а такими словами в парной… Вы сейчас находитесь в сердце бани! Вот как вы к ней обращаетесь, так и она к вам! – глаголил Иннокентий не Иркутский, Читинский или Московский, а в тот момент Банный, приняв на себя роль праведника и про себя рассуждая: неужто им, седоголовым балбесам, эти вещи непонятны?
Со стороны это выглядело примерно так: вокруг на полках сидели мужики с открытыми ртами, оборвав свои высказывания на полуслове от напора неизвестно откуда взявшегося златоуста. Большинство их уставились на Кешу с удивлением, а у иных, как у разъяренных быков, глаза начали выпучиваться, наливаться кровью и вылезать из орбит.
В этот миг гостю стало нехорошо. Он так и стоял посреди манежа с растопыренными перстами, указывающими куда‑то в потолок, а под мышкой у него торчали ветки, больше похожие на метелку, чем на банный веник. Остановиться было, конечно, поздно, и он чуял на себе недобрые взгляды пенсионеров. Тогда Иннокентий решил смягчить свою речь, обосновав доводы тем, что в традициях предков сквернословие не предусмотрено: мол, те завещали бережно относиться к бане русской…
Порассуждав еще немного о вреде злопыхательства в святом месте, Иннокентий Павлович закончил свою речь в защиту с ног до головы поруганной читинской парильни.
Дурни не вняли его словам и принялись сразу возражать.
Не все, конечно, какая‑то часть смолчала и только хлопала ушами, то ли в согласии, то ли наоборот, раздумывая, кто в сюжете правее и чью сторону поддержать.
Один дедуля, наверно, бывший крановщик или шофер самосвала, набычившись, сказал Кеше так:
– Ты чего это, мать…перемать… тут такое нам паришь? Пришел нас воспитывать? Мать… перемать…
Палыч знает: такие без «этого» ни дверь дома открыть, ни встать, ни присесть, ни прилечь – не могут. Что он мог ответить старику? Пришлось раскрыться…
Банеплет
Кеша как на духу сообщил, что приехал из столицы, написать про их читинские бани рассказ…
Старцы как‑то враз притихли и успокоились, но не преминули сообщить приезжему гостю:
– Мы, забайкальцы, любим материться! Это вам не Москва! – козырнул, смачно произнеся эту фразу и стуча веником в грудь, кто‑то из сидящих на полке голых мужиков.
Иннокентий оглядел народ и продолжил речь:
– Что вы говорите? Впервые слышу! Отроду до семнадцати лет прожил недалеко тут от вас, под Могочей, и даже не догадывался об этом вопиющем факте! Возможно, там, где я вырос, народ интеллигентный тогда, после Великой Отечественной, собрался. Отовсюду съехались фронтовики, бывшие зэки, ссыльные враги народа, подросшие в войну беспризорники и просто джентльмены удачи на только что открытый молибденовый рудник.
Среди шахтеров вырос, а они того… совсем… не матерились… непристойных фраз не слыхал ни от кого…
– Потому и не в курсе… – с иронией продолжал Палыч, а про себя буркнул: «Вот так новость, материться они любят!» И, продолжая дискуссию (ему только повод подавай для книги!), добавил:
– А я‑то, дурачок, по «святости» своей банной, уже ни на что теперь не горазд! Подзабывать стал в столице ёмкие словечки!
Затем он дополнил свое обращение к недоверчиво разглядывающим его согражданам высказыванием о своей службе в армии и работе на стройке. Ни там, ни там матов он, конечно, не слыхал, все культурно было, как в театре.
Вот таким образом вернувшийся всего на денек в родные пенаты землячок оценил обстановку в банном читинском социальном старческом сообществе.
После такой глубоко напыщенной речи Иннокентия (Давендинского) какое‑то время потомки борцов с царским, а попутно и другими режимами, помалкивали. По-видимому, они осмысливали услышанное, но едва ли осознавали свой несмытый пока ингодинской водой грех атеистической душой бывшего советского гражданина. Креста‑то на них и так ни на ком не было, не видал этого Кеша, во всяком случае. Потомки декабристов и других носителей революционных идей имели собственную святую веру, ту, что связана с поиском вечной истины и справедливости, но уже где‑то здесь, в знаменитых степях Забайкалья.
Обращение Иннокентия Павловича к читателю
Хочу сообщить вам, друзья мои упаренные! Объездив всю нашу страну, я не сделал большого открытия по поводу того, что наш народ в большинстве своем любитель поматериться по поводу или без оного. Чита – чи ни та, она тут далеко не на первом месте.
Мат всегда был и будет нашим жизненным попутчиком. С бранью на устах шли в бой наши предки, устрашая врагов, с нею идут и сейчас. Нас не победить недругам, ибо когда меч в руках сочетается с крепким словцом, то и сражаться легче. Любим мы употреблять, или разбавлять свой лексический бытовой словарь повсеместно, от края до края всея Святой Руси. Отовсюду громогласно несутся нецензурные выражения, описывающие те или иные вещи или действия!
Говорят, пошло это еще от татар, ведь недаром существуют выражения от одного корня: «поле брани» и «брань в быту». Ясно, что умирали воины, ругая противника во время применения физической силы. Не молча нахмурив брови, рубились. Но когда смерть рядом и кровь кипит, там дело другое, там жизнь поставлена на кон!
Хотя, будучи в столице Татарстана, обойдя несколько бань Казани, Кеша там ни разу не слышал ни одного худого слова. Значит, не от них все же пошло, а свое это, истинно русское, доморощенное. С лесов дремучих старорусских, вестимо...